Верующие с партбилетом: кого хоронили на Молоканском кладбище в Благовещенске

Плоть вторична, дух — вечен

Как сообщается в монографии профессора кафедры всемирной истории и международных отношений АмГУ Евгения Буянова «Духовные христиане молокане в Амурской области во второй половине XIX — первой трети XX в.», сначала власти относились к молоканам настороженно, а иногда и враждебно, но в целом не чинили им особых препятствий в делах и общественной деятельности, в отправлении их религиозного культа. В конце 1860-х — начале 1870-х годов произошел большой приток молокан в Благовещенск из окрестных сел. В 1884 году молокане при подаче прошения властям с просьбой разрешить им построить молитвенный дом писали, что их проживает в городе до 5 000 человек.



А уже в 1902 году молокане составляли треть населения города, имевшего избирательное право. 19 марта 1902 года на очередных выборах в Благовещенскую городскую думу из 680 благовещенцев-избирателей 220 являлись молоканами.

Разумеется, умиравших членов общины нужно было где-то хоронить. У благовещенских молокан было свое кладбище — тогда оно располагалось на окраине города и было вторым по величине после Вознесенского. Сейчас Молоканское кладбище расположено в границах улиц Рабочей — Б. Хмельницкого — Тенистой — Шевченко. Часть его территории «захвачена» базой ОПС, производственными зданиями и даже жилыми домами.



Как пишет профессор Буянов, молокане создали свою оригинальную трактовку Страшного суда. На нем, по мнению молокан, будут только согрешившие духовные христиане, тогда как не согрешившие сразу после смерти переселятся в блаженную вечность, а все, не принадлежавшие к их вере, будут обречены на вечные страдания. Молокане считали, что в день Страшного суда мертвые воскреснут только духом, а не плотью. Вероятно, именно по этой причине они не особо заботились о внешних атрибутах похорон, и, так сказать, уделяли своим покойникам минимальное внимание.

«Когда кто-либо из молокан бывает нездоров, — писал современник, — то друзья и знакомые навещают болящего и молятся за него, если же больной умирает, то вечером собираются о нем молиться и на третий день хоронят. Гроб с покойником в моленную не носят. Поминовение совершают через 6 недель и через год».

По рассказам М. П. Садовенко, молокане весьма сдержанно относились к похоронному ритуалу:

«Хоронили, значит, на третьи сутки. Умирает человек, там моют. Гроб тогда не обивали ничем, просто такие доски всегда были... Просто доски сухие всегда держали на этот случай. ...Белый материал внутри, никаких цветочков, никаких веночков, ничего не было. Почему-то они очень не любили кладбище. Значит, никаких памятников... В день похорон пели... Пение я слышала сама, как чудно поют. Вот эти бабушки приходили, они обязательно пели. Отпевают, допустим, первый день отпевают, второй день. Вот сегодня, допустим, день похорон, вырубают две длинных жерди из березы и несут покойника на руках. Несут, опускают в могилу, закапывают. А эти жерди опускают тоже, вот так наискосок, чтобы все время торчали. Уже я знаю, жерди торчат, пока не сгниют. Ну, хоронят и кладут в могилу. Камни лежали на каждой могиле, и ничего больше не было. И старались не ходить больше туда. В родительский день придешь, можно было посыпать зерно, там пшено или пшеничку, больше ничего. ...Похоронили — и все, считали, что все, улетела душа. Поминки не справляли. Девять дней, сорок дней, нет-нет-нет.

Как-то раз... прихожу и тихонечко вхожу в молебную. Вы знаете, насколько поют красиво, какое-то ангельское пение просто. Я вошла, это оказывается отпевают покойника. Ну, а песни какие. Допустим, выносят, у них одна песня. Ее дома поют, по пути поют другие. И вот я помню, что несколько строчек на кладбище поют, подходят к кладбищу и поют: «Недолго осталось идти по узким, тернистым тропам», что-то вот в таком духе. И опускают, тоже поют и уже закапывают когда, поют еще раз и уходят спокойненько. У молокан даже так, есть что-то: нельзя ни плакать, ни терзаться, плакать тоже запрещалось, в общем, плакали как-то сдержанно. Не так, как приехали эти, с запада, как они кричат, голосят, просто без дела».

Наследием молокан тех лет осталось возведение в могиле над гробом ниши из досок, чтобы земля при захоронении усопшего сыпалась на доски, а не на гроб. Данная традиция соблюдалась во всех бывших традиционно молоканских селах и через 60 лет после исчезновения молокан: уже в наше время, до начала 1990-х годов, при похоронах в могильной яме нередко возводилась дощатая ниша. Только после 1991 года, когда цены на пиломатериалы резко выросли, такие захоронения прекратились.

Обязательным отдельным блюдом на поминальном обеде являлась «молоканская» самодельная лапша. Во время похорон все их участники, несущие тело покойного, одаривались полотенцами, которыми они обязаны были вытереть руки, помытые перед поминальным обедом, в знак очищения от соприкосновения с мертвым, с таинством смерти. Полотенца эти повязывались на надгробный памятник, изготовленный из дерева в виде тумбочки, если не ставился камень. На молоканских памятниках исключалось изображение креста или какой-либо другой христианской символики — только краткая надпись. Похороны, свадьбы, праздники проходили у молокан без спиртного: употребление горячительных напитков и курение табака были запрещены.

В советские годы и затем после распада СССР бывшее молоканское стало обычным городским кладбищем. Официально хоронить на нем запретил своим постановлением мэр Благовещенска Александр Колядин в 1995 году, как и на Вознесенском.

Сейчас кладбище довольно запущено. В разные годы после обильных осадков его неоднократно затапливало, старые могилы размывало дождями. По словам читателей АСН24, старинный погост облюбовали граждане без определенного места жительства, при этом территория сильно замусорена.

Корреспонденты «Амурской службы новостей» решили отправиться на кладбище лично и проверить, в каком состоянии один из старейших погостов Благовещенска и можно ли там еще найти молоканские захоронения.

Можно изучать историю

На кладбище мы попали со стороны улицы Рабочей. Вход никак не обозначен — ни калитки, ни вывески. У стены прилегающей к территории постройки — большие полиэтиленовые мешки с мусором, возможно, оставшиеся после субботника. Но само кладбище уборка не затронула. Сразу бросилось в глаза обилие сухих веток, упавших прямо на могилы деревьев, потерявших вид искусственных цветов и венков, стеклянных бутылок, упаковок и прочего.



Стоит отметить, что навскидку процентов 20 могил выглядят ухоженно. Видно, что родственники усопших следят за захоронениями — подкрашивают оградки, обновляют цветы. На некоторых могилах лежат конфеты, печенье, стоят пустые стопки. Гранитные памятники, новые таблички и фотографии…

Слева от входа посетителей встречает свежеокрашенный памятник в виде лиры. Наверное, покоится здесь какой-то музыкант. Чуть поодаль семейная могила двух женщин, которых не стало более полувека назад.

Проходим еще чуть дольше и видим могилу мужчины в казачьей папахе, умершего в 1947-м. Украшает памятник красная звезда, характерная для захоронений советского времени. Неподалеку лежит красноармеец, умерший в том же году. На фотографии — молодой мужчина в буденовке и гимнастерке. История России предстает здесь во всем своем многообразии.



Часто на фотографиях встречаются пожилые люди — женщины, скрывшие волосы под косынками, и мужчины, спрятавшие лица за густыми бородами и усами. И среди этих захоронений маленькие островки детских могилок — печать нестареющих родительских трагедий. Маленький Лева родился в 1935-м, а умер уже в военный 1942-й. С фотографии на его могиле смотрит пухленький мальчик с наивным взглядом. А Андрей Попов умер в тот же год, в который и родился — 1968-й. Ярким пятном на фоне серых пирамидок выделяется памятник, окрашенный в розовый цвет. Ни таблички, ни имени. Только догадки о том, что лежит здесь чья-то дочь, не успевшая стать взрослой. На могиле маленькой Марины, которая родилась и умерла в одном десятилетии — в 1980-е — изображение белокурого ангела и явно недавно принесенные искусственные цветы. Спустя 40 с лишним лет жива память об усопшей.



Много могил семейных. Под общими табличками — объединенные общей фамилией имена людей, умерших с разницей в десятилетия.

Но, к сожалению, большинство захоронений ухоженностью «похвастаться» не может. Значительная часть могил давно заброшена. Полустертые таблички, облупившиеся фотографии, покосившиеся кресты и голые штыри на памятниках, которые когда-то венчали звезды. Удручающую атмосферу заброшенности дополняют замшелые лавочки, поваленные деревья, остатки старых каменных надгробий.



В поисках молоканских захоронений мы обошли всю территорию кладбища, но, увы, самыми старыми оказались могилы 1940-х годов, а большая часть — 1960-х, 1970-х. Самые поздние захоронения — 1980-х, изредка попадались могилы 1990-х.

С другой стороны, если учитывать молоканские традиции, по которым ухаживать за могилами и регулярно поминать усопших было не принято, неудивительно, что могилы не сохранились. Все материальное обратилось в прах, а истинная духовность — в сердцах и памяти, как считали молокане.

Со всех сторон кладбище окружено гаражами, складами, помещениями различных предприятий, из окон которых видны надгробия. А со стороны улицы Богдана Хмельницкого территорию кладбища ограждает высокий кирпичный забор, прямо в который упираются несколько могил. Здесь особенно ощутимо, что все окружающие постройки стоят буквально на костях.

«Жилая» могила

По пути к выходу нам встретилась одна довольно странная могила — в металлическом прямоугольнике лежало хорошо утрамбованное одеяло. Возникло четкое ощущение, что еще недавно здесь спал вполне живой человек. Из-под одеяла торчала металлическая кастрюлька, а в уголке — видавшая виды резиновая кукла. Находка подтверждает, что территория кладбища в некотором смысле обитаема.

Невдалеке мы увидели большое пламя — кто-то разжег костер прямо посреди могил. Подошли поближе и заметили стоявшего у костра мужчину, но испытывать судьбу сомнительным знакомством не стали — незаметно ретировались. Конечно, вряд ли этот «любитель пикников» слышал о том, что в Благовещенске действует особый противопожарный режим. Но это не умаляет опасности всей ситуации — внушительных размеров пламя посреди сухих веток и деревьев.

Еще одна странная находка ждала нас в углу, расположенном ближе к Тенистой — Шевченко. На некоторых деревьях имелись метки, сделанные яркой краской красного и синего цвета. В какой-то момент мы почувствовали сильный запах ацетона. Это навело на мысли, что где-то неподалеку собрались граждане, увлекающиеся запрещенными веществами. Встреча с ними также не сулила ничего хорошего, и мы направились к выходу с ощущением, что от молокан у этого кладбища осталось разве что название.

Силами потомков

При этом надо отдать должное потомкам, которые ухаживают за могилами предков. К их числу относится известный в Благовещенске специалист в сфере сельского хозяйства, а также знаток истории — начальник Благовещенского районного отдела амурского филиала Россельхозцентра Павел Жирнов:

«Мои предки когда-то приехали в Приамурье из Тамбовской губернии. Все лежат на Молоканском кладбище, но название это условное. Изначально оно, может, и было именно молоканским, но потом хоронили людей там по православным обычаям.

Предки мои, родившиеся еще в XIX веке, тоже считали себя молоканами, но никакие традиции в семье не соблюдались. Так, прадед говорил, что он молоканин, но при этом был коммунистом и имел партбилет.

Кладбище мы посещаем дважды в год — на Родительский день и осенью, перед заморозками. Обязательно убираем опавшие листья с деревьев, чтобы, если кто-то что-то подожжет, могилы не обгорели. В целом эксплуатируемых могил там немного, но примерно за четвертью регулярно ухаживают.

Первая проблема кладбища — это старые сухие деревья. Они падают на могилы, создают пожароопасную обстановку, да и для посетителей это опасно — в любой момент такое дерево может рухнуть. Когда и. о. мэра Благовещенска был Александр Козлов, их убирали, но сейчас этого не делается.

Вторая проблема — асоциальные личности. При этом раньше их было еще больше. Они делают шатры, оставляют мусор, пользуются посудой с могил, жгут костры — буквально живут на могилах. О каких-то нападениях речи не идет, но в целом кладбище — это не место для пикников и тем более для постоянного проживания.

А так — на кладбище много птиц, живут дикие животные — то тут, то там виднеются норы. Деревья поглощают выхлопы. Эта территория — своеобразная зона рекреации, «легкие» города, и, конечно, было бы хорошо, если бы за ней ухаживали, если бы туда периодически заглядывала полиция.

К слову, раньше границы кладбища действительно были намного шире. Я как-то разговаривал с людьми, которые живут на углу Пролетарской — Богдана Хмельницкого. Они рассказали, что их соседи, когда копали погреб, нашли гробы.

Вот и моя прабабушка по линии матери, Мария Ивановна Кафтанчикова, была захоронена на снесенной части кладбища. Она работала учителем, умерла в 1932 году. Лежит на кладбище и Галина Ивановна Клинкова — сестра моего дедушки по линии матери. Умерла в 1936 году в возрасте 16 лет от порока сердца. Иван Степанович Клинков был мастером-крупчатником на благовещенском мельзаводе, умер в 1969 году.

А отец моей прабабушки, Степан Терентьевич Тарасов, являлся участников обороны Благовещенска 1900 года. В период военного конфликта был дружинником, стоял на берегу Амура, за что получил серебряную медаль».



Если сравнивать с Вознесенским кладбищем, о котором мы писали ранее, Молоканское кладбище — более «молодое» (по сохранившимся захоронениям) и вместе с тем более запущенное. Если о Вознесенском периодически вспоминают и даже ведут разговоры о том, что там можно создать мемориальный парк, то о Молоканском в таком контексте не говорят. К сожалению, культура молокан в Приамурье сохранилась только на бумаге. Возможно, когда-то в память о первых жителях Приамурья на территории наведут порядок — уберут старые деревья, выгонят асоциальных личностей, обустроят входную группу. Пока же кладбище «живо» лишь стараниями потомков, которые чтят усопших своего рода, внося небольшую лепту в его общее состояние.

Фото: АСН24, https://ok.ru/istoriyabl, архив Павла Жирнова